dmitry kobak

Спасибо дорогому kusha, прочел книжку «Голод и изобилие. История питания в Европе» Массимо Монтанари. Почему-то все девицы вокруг поражаются, как такое вообще можно читать; louricha, например, меня чуть не засмеяла в поезде Люцерн—Лугано. А между тем, ужасно интересно.

История примерно такая (дальше пунктиром). Римская культура еды против варварской: земледелие, хлеб, вино против первозданной природы, мяса, пива. «Растение цивилизации» — пшеница против «животного цивилизации» — свиньи (которые паслись в лесах). Добродетель умеренности в еде против почета дикого обжорства. Позднее хлеб и вино распространяются благодаря христианству; постепенно культура мяса и культура хлеба сливаются, оба продукта приобретают статус важнейших.

Века до X — совмещение сельского хозяйства с использованием дикой природы. Пищевая интеграция: и мясо, и каши встречаются на столе у каждого (интеграции сильно способствуют христианские посты). Но с ростом количества населения приходится вырубать лес и распахивать поле, так эффективнее. Количество лесов уменьшается, у крестьян отбираются права на их использование. В итоге — возникает социальная дифференциация пищи: мясо и особенно дичь становятся привилегией. Для простонародья главной едой становится хлеб (причем ржаной). А в городах распространяется изобилие, появляется интерес к еде как к удовольствию, в XIII веке вновь после античности возникают поваренные книги. Одновременно распространяются пряности, которые используются в диких количествах. Одна из главных причин — медицинские наставления: пряности считались полезными для пищеварения. И тогда возникают пироги.

XIV век — снова ужасные периоды голода, которые подготовили почву Черной Смерти середины века. Зато после чумы — обжорство. В XV веке люди потребляли в среднем 100 кг мяса в год (!). Подводится научная и философская база под то, что беднота и богачи питаются по-разному. Пишут, что «грубые желудки» бедняков не способны переваривать деликатесы; пишут, что низшему классу положено есть низшую (буквально) еду — коренья, корнеплоды, то-сё, а высшему классу — фрукты, и особенно птиц (куда уж выше). Фазаны и куропатки становятся самой изысканной едой. Этот пример, думаю, понравился бы shkrobius’у: влияние конкретной идиотской теории на культурные установки, действующие и до сих пор (куропатки вовсе не объективно вкуснее: во времена Карла Великого предпочитали крупную дичь на вертеле).

Реформация переворачивает культуру питания, снова усиливая античную дихотомию: протестантский север начинает игнорировать посты, множатся трактаты о свободном потреблении мяса. Католическая церковь в ответ усиляет контроль над соблюдением постов. Одновременно «приедаются» специи, которых теперь в избытке; в моду входит сахар, до этого бывший уделом исключительно фармацевтики. XVII век: распространяются чай, кофе, шоколад, крепкий алкоголь — всё это (!) под влиянием врачебных теорий о том, как это дико полезно и лечит от всех болезней.

XVIII век: снова голод, и в итоге с диким трудом пробивают себе дорогу кукуруза и картошка (NB: если есть одну кукурузу, заболеешь пеллагрой). С диким трудом, потому что картошка, например, была, во-первых, невкусных и разваривающихся сортов, а во-вторых, изначально из нее пытались печь хлеб — без особого успеха, понятное дело. Тот же голод приводит к популярности пасты.

Наше время — парадоксы. Делокализация и единообразие, «городской» характер системы питания для всех, победа над проблемами хранения продуктов, победа над временами года. Традиционный земной рай изображался как место, где времена года не меняются. В супермаркете времена года не меняются — ура! — но люди ворчат. Консервы в банках и замороженные продукты — мечта наших предков, но люди недовольны. Возникает городской образ «счастливой деревни», возвращается темный хлеб, начинается био-безумие. Люди боятся переедания, как раньше боялись голода.

Конец.

Еще осенью прочел книжку Серля «Mind — A Brief Introduction» и хотел о ней написать, но никак не могу собраться написать связный текст, поэтому просто выложу сейчас свои записи. Начинал читать с надеждой (потому что ценю Chinese room argument), но закончил с разочарованием. Серля приятно читать, когда он критикует материализм: это остроумно и по делу. Но неприятно — когда он начинает критиковать идеализм (с таких наивных позиций, что неловко становится). А подход самого Серля к философии сознания (он называет его «биологическим натурализмом») попросту неясный. Впрочем, что уж тут: тема такая, что критиковать чужие взгляды неизмеримо легче, чем предложить убедительную концепцию. Но Серль неубедительность своей концепции не замечает.

Под катом — немного записей, очень небрежных (даже на микро-конспект не тянет).

( небрежные записи )

Выкладываю микроконспект по книжке Дикона, о которой только что отдельно написал. Всё это мои записи для памяти, а не попытка связно пересказать книгу. Длинно.

( Terrence Deacon. The Symbolic Species )

Домучил наконец кирпич Хофштадтера «Le Ton Beau de Marot» и остался скорее разочарован. Хофштадтер, с одной стороны, такой мини-сверхчеловек Возрождения: не чужд наукам (PhD по физике), прекрасно играет на пианино, хорошо знает штук пять языков и изъясняется еще на десятке, целиком перевел «Евгения Онегина» на английский, написал культовую книжку «Gödel, Escher, Bach» — и вообще молодец.

С другой стороны, он очень многословен, лишен вкуса и, по-моему, попросту не очень умён. Если он чего-то не понимает, то начинает это высмеивать. Многостраничному осмеянию подвергаются Набоков за прозаический перевод «Онегина» и Серль за аргумент с «китайской комнатой». Если в первом случае я еще могу понять Хофштадтера, то во втором — никак нет. Серль — это наше всё, а Х. только и знает что над ним глумиться, приводя вместо аргументации бесконечные упражнения в остроумии. Садится, короче говоря, в лужу — и в ней плещется.

Самое лучшее в книжке — это бесчисленные примеры и обсуждение разных трудных переводов (а также трогательные страницы, на которых Х. пишет про свою умершую от рака жену). Знаменитый французский роман без буквы «e» и его переводы на разные языки. Малоизвестная книжка итальянских сонетов, каждый из которых написан с использованием только одной (!) гласной и пересказывает сюжет какого-нибудь литературного произведения. Подробное сравнение четырех переводов «Евгения Онегина» и четырех переводов «Божественной комедии» на английский. «Один день Ивана Денисовича» на английском. Тексты песен «Lobachevsky» и «The Elements» Тома Лерера. И так далее, и так далее. Ну, и да — более 60 переводов «Ma Mignonne» Маро, стержень повествования.

А что касается отсутствующего у Х. вкуса, то это очень смешно. Он подробно рассказывает, насколько он внимателен к верстке своей книжки: верстал ее целиком и полностью сам, переписывал каждый абзац по много раз, чтобы избавиться от всех висячих строк, выверял каждую буковку и строчечку. Всё так. Шрифты, заголовки, буквицы — всё сделано супер-внимательно… и супер-безвкусно. На редкость.

Да, и чтобы два раза не вставать: еще я недавно доперечитал «The Magus» Фаулза. Тоже разочарование: затянуто, морализаторства через край, и весь финал совершенно дурацкий.

Екатерина Андреева, «Постмодернизм» (из вообще-то прекрасной азбучной серии «Новая история искусства»):

… Проблему соотношения современности и постсовременности остроумно разрешает Жан Франсуа Лиотар, который скручивает в кольцо прогрессивную модернистскую векторную линию феноменов развития современности, заметив, что явление всегда должно опережать события, быть постсовременным, чтобы считаться современным.

… В одной из ранних абстрактно-экспрессионистических картин Поллока <...> очевидно иное по отношению к сюрреалистической живописи понимание пространства как единого турбулентного пульсирующего поля.

… Хокинг представляет Вселенную как автономный саморегулирующийся хаос и, утверждая «всёчество», то есть антимодернистскую интердисциплинарность постмодернизма, одновременно делает шаг за пределы постмодернизма, за ограничения абсолютизированного плюрализма и релятивности, доказывая, что наука, стремясь к теории всего, реорганизует метанарратив, подступает к объяснению мира через глобальную связь всего со всем.

Чик-чирик! Ненавижу. Как сказал поэт, «разум в гробу, на погосте харизма».

Из Питера я привез пару горных лыж, полтерабайта музыки и фильмов, а также килограмм 15 книг (лимит багажа был — 20). Список этих книг во многом случайный: тут есть те, которые я давно собирался прочитать, которые  давно хотел перечитать, которые хочу пролистать, которые надо бы законспектировать, которые люблю иметь под рукой и проч. Но все-таки этот список хочется зафиксировать.

( 15 кг книг )

Почему история на разных континетах развивалась по-разному? Почему европейцы колонизовали весь мир, а у индeйцев не было даже колеса? Почему аборигены Австралии остались охотниками и собирателями, а аборигены Тасмании не умели даже ловить рыбу? А также: сколько раз человечество независимо перешло к земледелию, изобрело письменность и кто такие японцы?

( Jared Diamond. Guns, Germs and Steel )

Известно письмо Витгенштейна, в котором он так отзывается о «Трактате»:

«Цель книги этическая. В предисловие я собирался включить одно предложение, которого сейчас там нет, но я специально выпишу его для тебя, потому что, возможно, оно является ключевым во всей работе. Я хотел написать следующее. Моя работа состоит из двух частей: первая часть представлена здесь, а вторая — все то, чего я не написал. Самое важное — именно эта вторая часть. Моя книга как бы ограничивает сферу деятельности этического изнутри. <...> Правда, возможно, никто и не заметит, что об этом сказано в книге»

Цель книги этическая! Это очень важно (даже делая скидку на красное словцо). Цитирую, кстати, по малоприятной (потому что фрейдизма и гомосексуализма через край) статье из страшно интересного сборника «Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель», за который спасибо zelchenko. Ещё листал сейчас «Заметки о философии психологии» и дважды наткнулся на неожиданное:

115. ... Любовь, что важно, не является чувством, она есть нечто более глубокое, что лишь проявляет себя в чувстве.

959. Любовь не является чувством. Любовь подвергается испытанию, а боль — нет.

Это даже немного примирило меня с Витгенштейном. К уже поднадоевшему ортеговскому вопросу о демаркации (привет, Поппер) любви и влюблённости.

«Этюды о любви» можно, кажется, читать не переставая; дочитывать — и открывать снова сначала. Ортега прекрасен. «На мой взгляд, высшее призвание женщины, ее земная миссия в том, чтобы требовать, требовать от мужчины стремления к совершенству». К совершенству, к совершенству, ура! Поехали.

Смешно, что параллельно я прочел «Голую обезьяну» Морриса, где тоже есть про любовь — только с зоологической точки зрения.  Узнал много интересного. Согласно Моррису, а он очень убедителен, множество эволюционных изменений с человеком произошли исключительно ради повышения сексуальности и развития эротических возможностей (это было необходимо для укрепления семьи, которая была нужна для успешного воспитания детей и еще по ряду причин — там длинная цепочка аргументов). В результате — внимание! — у нас  появились мочки (!) и выпуклый нос; у обезьян их нет, а у нас это эрогенные зоны.

( еще несколько примеров )