dmitry kobak

Вы, наверное, недоумеваете, почему это я так давно не писал про любовь. Ха! Пожалуйста.

В половом акте лежит глубочайшее низведение, в любви — высочайшее вознесение женщины. Тот факт, что женщина предпочитает половой акт любви, означает ни более, ни менее как то, что она хочет быть низведена, а не вознесена.
...
Вопрос заключается в следующем: как должен мужчина относиться к женщине? Должен ли он относится к ней, как она сама того хочет, или как предписывает ему нравственная идея? Если он должен относится к ней так, как она этого хочет, то он должен искать полового акта с ней, ибо она хочет полового акта, он должен бить ее, ибо она хочет быть битой, должен гипнотизировать ее, ибо она любит находиться под действием гипноза, он должен далее с изящной галантностью дать ей понять, как низко он ее ставит, ибо она любит только комплименты, ибо она не хочет, чтобы кто-нибудь уважал ее, как таковую.

И так далее, и так далее. Это из «Пола и характера» Вайнингера, которого я наконец прочел. Бедняге Отто, очевидно, крупно не везло в жизни — впрочем, гм, недолгой. Книжка страшно любопытная, хоть и устаревшая сильно и несправедливая почти целиком. Между прочим, её очень хвалил Витгенштейн, а также (сюрприз) Стриндберг.

Это происходит так. Одновременно осознаёшь смысл целого ряда идиом: что-то, например, начинает скрипеть, куда-то приливает кровь, а где-то всё обрывается. «Обрывается» именно в несовершенном виде: обрывается снова и снова, как будто настойчиво пытаешься ущипнуть себя посильнее и убедиться, что до сих пор жив. Достаточно, я уже убедился! — но кому до этого какое дело. Или, может быть, ты думал, что ты уже взрослый, что у тебя уже нечему обрываться? — что ж, ты заблуждался, и не надо теперь отварачиваться, лучше полюбуйся, давай, это полезно.

Привычка к тоске слегка меняет угол зрения: появляется отстранённость и взгляд словно со стороны. Кромешное ощущение одиночества, нисколько не уменьшаясь, начинает сопровождаться пристальным анализом вместе с медленным, аптекарским подбором реплик и жестов для воображаемых мизансцен или записей в дневнике. Облегчения, конечно, ждать не следует: мысль движется безысходным уроборосом, с каждым недолгим витком всё больше сжимая кольцо вокруг той точки, в которой не остаётся уже ничего, кроме пустого отчаяния.

Такое нравственное мучение — вернее безнравственная, почти физическая пытка (отчасти мазохистская, мог бы заметить циник) — уместный подарок и изощрённая кода, извините, года. А может быть, заодно и прелюдия к году следующему.

С новым годом.
И тут вступает первый голос.

«<...> Несчастная любовь своего рода прерогатива мужчин; в том смысле, что она возможна для них без душевного ущерба. Она их даже украшает.

Смотреть на безответно влюбленную женщину неловко, как тяжело и неловко смотреть на женщину, которая пытается взобраться в трамвай, а её здоровенный мужчина сталкивает с подножки».

Из дневников Лидии Гинзбург, из замечательного журнала realdiary (очень рекомендую!). Предыдущая запись — из Хармса: «<...> А я возьму и выну из кармана нарочно какой-нибудь подстаканник». Отлично.

Решил взглянуть на текст моей любимой россиньевской арии «Una Voce Poco Fa» из «Севильского цирюльника». И что же! Вот, оказывается, что ангельским голосом поёт Розина (9 Мб, Maria Callas) в девятой сцене:

Sarò una vipera e cento trappole
Prima di cedere farò giocar!

Насколько я могу судить, это означает примерно: «Я буду гадюкой и поставлю сотню ловушек, прежде чем сдаться!» Повторяет причём раз двадцать подряд, гадюка.

Прочёл «Тёмные аллеи» — как же это всё-таки здорово. И «Митину любовь» перечитал заодно, несколько раз. Первый раз я её прочел в каком-то совсем нежном детстве, как только узнал, что существует рассказ с таким названием; финальное «с наслаждением выстрелил» запомнил на всю жизнь.

Находясь под впечатлением, дописываю рассказ «Митина любовь 2». Нет, извините, никому не покажу — он слишком автобиографический (а литературной ценности не имеет). Первую половину написал в плацкартном вагоне поезда Мурманск—Санкт-Петербург, выпив при этом бутылку коньяка. Кажется, производил при этом сильное впечатление на попутчиков.

Пришел сегодня в гимназию по ошибке на урок раньше: у детей на очереди не физика, а литература с Н. А. Ну, что делать — пошел на урок литературы; речь шла о «Мастере и Маргарите».

«В романе — говорит Н. А. — ясно провозглашены две главные ценности в жизни: творчество — и что еще?» Дети молчат. «Ну, какая вторая главная ценность?» — настаивает Н. А. Тишина. Тогда Н. А. обращается ко мне: «Ну ты-то знаешь?»

И я ответил правильно! Любовь, ясное дело.

Потом урок литературы закончился, и спор про Воланда плавно перерос в разговор про коллапс волновой функции электрона. В идеале так и надо заниматься, конечно.

Прочитал «Этюды о любви» Ортеги-и-Гассета и пришел в полный восторг. Всю книжку испещрил на полях восклицательными знаками, а это редко бывает.

Там три этюда: «Приметы любви», «Любовь у Стендаля» и «Выбор в любви». Первый представляет собой попытку дать определение понятию любовь, во втором Ортега подробно рассматривает и критикует любовую теорию Стендаля, т.н. теорию «кристаллизации» (согласно которой любовь есть просто заблуждение: мы влюбляемся, когда наше воображение наделяет кого-либо не присущими ему достоинствами; когда дурман рассеивается, любовь исчезает), в третьем — доказывает, что выбор объекта любви обнажает всю сущность человека. Последний тезис вкупе с тем наблюдением, что женщины предпочитают посредственностей и любят вовсе не гениальных мужчин, позволяет Ортеге предположить, что в этом кроется глубокий закон природы, т.е. женщины природой призваны удерживать людей в границах посредственности. Это же восторг!

Не могу удержаться от нескольких цитат (постараюсь ограничиться пятью):

Стендаль полагает — в соответствии со своим опытом, — что любовь «создается» и умирает. И то и другое свойственно псевдолюбви.

Это очень деликатная тема, требующая полной определенности. Речь не о том, что любящий не жаждет также и интимной близости с возлюбленной. Однако раз он ее «также» жаждет, было бы неверным сказать, что только этого он и жаждет.

Воздержимся от романтических жестов и согласимся, что «влюбленность» — повторяю, речь идет не о любви sensu stricto — это состояние душевной деградации, некое временное отупение.

Напрасно женщина, претендующая на утонченность, пытается нас обмануть. Мы знаем, что она любила имярек. Имярек глуп, бестактен, озабочен только своим галстуком и сиянием своего «роллс-ройса».

Итак, если взглянуть на вопрос в самой широкой перспективе и отчасти в биологическом ракурсе, то можно сказать, что основная цель женских порывов — удержать человеческий род в границах посредственности, воспрепятствовать отбору лучших представителей и позаботиться о том, чтобы человек никогда не стал полубогом или архангелом.